Кулинарный дискурс и контент белорусской кухни
"...Так, история Крамбамбули (крепкого алкогольного напитка, широко разрекламированного в «национально-ориентированных» кругах как «истинно белорусского со времён Великого княжества Литовского»), ярко демонстрирует процесс национального конструирования и его «побочные эффекты». Выпущенный на рынок как «капля истории», этот напиток должен был символизировать легендарную, «литвинскую», часть белорусского прошлого. Тем не менее, в реальности Крамбамбуля вовсе не принадлежит к наследию ВкЛ. Она производилась на ликёрной фабрике Исаака Веделя Линкса и Эйдама Дирка Хеккера в Данциге и начала своё распространение на территории Беларуси только в XIX в. (когда Великое княжество Литовское уже не существовало), причём её оригинальные ингредиенты (можжевеловые ягоды и брэнди) заменились на более традиционные для белорусских земель мёд, водку и специи. Тем не менее, рецепт Крамбамбули принят и коммерциализирован как специфически белорусский с литвинских времен."
Ольга Шутова. Кулинарные дискурсы белорусского национализма: о «настоящей белорусской кухне» и «бульбашах»
Там же:
"Следует отметить, что даже несмотря на столетия, когда на территории Беларуси доминировала польская культура, сама кухня всё же оставалась весьма консервативной и основанной на сезонных ритмах сельскохозяйственной продукции. В то время, как магнаты ели блюда в более-менее европейском, а точнее, в польком стиле, средняя и бедная часть аристократии, шляхта, которая составляла, по разным подсчетам 8-10 % от всего населения[30], ели то же, что и крестьяне, только лучшего качества.
Аппетитное описание блюд традиционной белорусской кухни середины XIX в.:
Наперш дала яна капусту,
Тады са скваркамі кулеш,
На малацэ крупеню густу
Дае ўволю, толькі еж.
І з пастаялкай жур сьцюдзёны,
А з кашы сала аж цякло,
Ды і гусяціны смажонай
Уволю ўсім багом было.
Як унясла ж на стол каўбасы,
Бліны аўсяны ў рашаце,
Аж сьлінкі пацяклі ў Тараса
І забурчала ў жываце[31].
С другой стороны, любой историк, вчитываясь в белорусские летописи «в глубину» увидит, что они представляют собой бесконечную череду историй о голоде и бедствиях, прерываемых благодарностями господу в случаях хорошего урожая.
Так, в году 1583:
Того ж року многа множества страшных и великих чудес господь бог оказати рачил: перуны и грады великия, сухость, морозы маль не через все лето были у Литве. От великого морозу на поли у колосьи жито посхло, многия домы панов зацных от перунов великих погорели, зиме з морозов и метелицы по дорогам многое множество людей убогих, также и купецких померло.
В 1600-х, после многочисленных устрашающих знаков и пророчеств, происходили «великие болести, хоробы, также войны великие, голод, неврожай силный; было поветрие албо мор»… В 1602-1603 гг. – «множество на Низ идучих; около тысещ 4 з голоду мужей и жон, детей пошло так, иж страшно было видети, иж на улицах, по дорогах, по гумнах, у ровех псы мертвых многих тела ели». «А коли вже была весна в року 1602, тот наход людей множество почали мерти; по пятеру, по тридцати у яму [хоронили]». И всё-таки, весна 1602 г. «з ласки божей весна почалася добре, нижли до святого Юря ледво штос жито посееное почало з земли являтися, а другое усходити, и то потросе; почали орати на Страстной недели, а н?которые до свята потросе маку, пшеницы посеяли». Только хорошее начало быстро оборвалось: «на Страстной недели во среду гром загримел велми грозный з дождем и з бурею немалою. А то был знак недобрый и праве злый, бо на десятой недели того ж року 1602, в четверток великий, страшный был мороз: што было цветов, то все поморозил. Правда, початок был грозный, а остаток плачливый: што было огородных речей — капуста, ботвинье, цибуля, маки, горохи, ячмень, ярица, то все мороз побил, чого в великим плачем было видети тых людей голодных, которые толко огороды были засеяли, а жита не починали. …У восень жито посеяное велми было урунилося. З ласки божей осень … было велми зелено. Также севба позная добра была…» Вот уже и «Народ божий з Низу до домов своих назад пошол», да только новые бедствия посетили белорусские земли – «в месте Виленским, в Менску, у Радошковичах, на Орши, у Шклове и по инших многих замках было поветрее великое в пост Филипов». Наконец, «з лаской божое было по всим странам здорово… А за таковое милосердие и великую его ласку честь и хвалу господу богу воздавали, пили и ели. А которые померли, тых успоминали, плакали, жаловали и паметку творили за тых душ и за грехи их господа бога просили, абы господь бог не поменул грехов их. Тепер же радость великая была, иж муж жену в далеких странах знашол, отец сына, матка дети, дети матку, приятель приятеля, ближний ближнего своего; а где который умер, от тых один одному поведал, где похован[32].
Эти строки из летописей указывают на силу, всегда незримо присутствовавшую в те времена – голод. Они звучат сегодня как литургия и, безусловно, бесконечно далеки от понимания современного человека, и в то же время без осознания постоянного присутствая голода как социокультурного явления невозможно понять мироощущение людей прошлого.
Две главные составляющие питания в средневековье – сезонность и призрак голода, тем не менее, практически не нашли отражения в картине «сапрауднай беларускай кухни», реконструкцией которой заняты сегодня многие белорусские историки. Этот процесс реконструкции, представляет собой, безусловно, одну из сторон «поиска себя» — истоков, идентичности. Однако, говоря об идентичности и её корнях, вспомним слова М. Монтанари о том, что «не истоки, но мы сами являемся отправным пунктом: идентичность не существует с самого начала (сама по себе), но формируется в процессе (развивается на своём пути)»"
Ольга Шутова. Кулинарные дискурсы белорусского национализма: о «настоящей белорусской кухне» и «бульбашах»
Там же:
"Следует отметить, что даже несмотря на столетия, когда на территории Беларуси доминировала польская культура, сама кухня всё же оставалась весьма консервативной и основанной на сезонных ритмах сельскохозяйственной продукции. В то время, как магнаты ели блюда в более-менее европейском, а точнее, в польком стиле, средняя и бедная часть аристократии, шляхта, которая составляла, по разным подсчетам 8-10 % от всего населения[30], ели то же, что и крестьяне, только лучшего качества.
Аппетитное описание блюд традиционной белорусской кухни середины XIX в.:
Наперш дала яна капусту,
Тады са скваркамі кулеш,
На малацэ крупеню густу
Дае ўволю, толькі еж.
І з пастаялкай жур сьцюдзёны,
А з кашы сала аж цякло,
Ды і гусяціны смажонай
Уволю ўсім багом было.
Як унясла ж на стол каўбасы,
Бліны аўсяны ў рашаце,
Аж сьлінкі пацяклі ў Тараса
І забурчала ў жываце[31].
С другой стороны, любой историк, вчитываясь в белорусские летописи «в глубину» увидит, что они представляют собой бесконечную череду историй о голоде и бедствиях, прерываемых благодарностями господу в случаях хорошего урожая.
Так, в году 1583:
Того ж року многа множества страшных и великих чудес господь бог оказати рачил: перуны и грады великия, сухость, морозы маль не через все лето были у Литве. От великого морозу на поли у колосьи жито посхло, многия домы панов зацных от перунов великих погорели, зиме з морозов и метелицы по дорогам многое множество людей убогих, также и купецких померло.
В 1600-х, после многочисленных устрашающих знаков и пророчеств, происходили «великие болести, хоробы, также войны великие, голод, неврожай силный; было поветрие албо мор»… В 1602-1603 гг. – «множество на Низ идучих; около тысещ 4 з голоду мужей и жон, детей пошло так, иж страшно было видети, иж на улицах, по дорогах, по гумнах, у ровех псы мертвых многих тела ели». «А коли вже была весна в року 1602, тот наход людей множество почали мерти; по пятеру, по тридцати у яму [хоронили]». И всё-таки, весна 1602 г. «з ласки божей весна почалася добре, нижли до святого Юря ледво штос жито посееное почало з земли являтися, а другое усходити, и то потросе; почали орати на Страстной недели, а н?которые до свята потросе маку, пшеницы посеяли». Только хорошее начало быстро оборвалось: «на Страстной недели во среду гром загримел велми грозный з дождем и з бурею немалою. А то был знак недобрый и праве злый, бо на десятой недели того ж року 1602, в четверток великий, страшный был мороз: што было цветов, то все поморозил. Правда, початок был грозный, а остаток плачливый: што было огородных речей — капуста, ботвинье, цибуля, маки, горохи, ячмень, ярица, то все мороз побил, чого в великим плачем было видети тых людей голодных, которые толко огороды были засеяли, а жита не починали. …У восень жито посеяное велми было урунилося. З ласки божей осень … было велми зелено. Также севба позная добра была…» Вот уже и «Народ божий з Низу до домов своих назад пошол», да только новые бедствия посетили белорусские земли – «в месте Виленским, в Менску, у Радошковичах, на Орши, у Шклове и по инших многих замках было поветрее великое в пост Филипов». Наконец, «з лаской божое было по всим странам здорово… А за таковое милосердие и великую его ласку честь и хвалу господу богу воздавали, пили и ели. А которые померли, тых успоминали, плакали, жаловали и паметку творили за тых душ и за грехи их господа бога просили, абы господь бог не поменул грехов их. Тепер же радость великая была, иж муж жену в далеких странах знашол, отец сына, матка дети, дети матку, приятель приятеля, ближний ближнего своего; а где который умер, от тых один одному поведал, где похован[32].
Эти строки из летописей указывают на силу, всегда незримо присутствовавшую в те времена – голод. Они звучат сегодня как литургия и, безусловно, бесконечно далеки от понимания современного человека, и в то же время без осознания постоянного присутствая голода как социокультурного явления невозможно понять мироощущение людей прошлого.
Две главные составляющие питания в средневековье – сезонность и призрак голода, тем не менее, практически не нашли отражения в картине «сапрауднай беларускай кухни», реконструкцией которой заняты сегодня многие белорусские историки. Этот процесс реконструкции, представляет собой, безусловно, одну из сторон «поиска себя» — истоков, идентичности. Однако, говоря об идентичности и её корнях, вспомним слова М. Монтанари о том, что «не истоки, но мы сами являемся отправным пунктом: идентичность не существует с самого начала (сама по себе), но формируется в процессе (развивается на своём пути)»"